Музыку я всегда любила. Прямо вот, с первого проигрывателя в доме, с первой пластинки Высоцкого. Главное, чтобы яростно рвали парус или страстно терзали струны под ун амор. И петь любила вслух, что уж скрывать, старательно и громко. Особенно нравилось про кошку, у которой четыре ноги, а позади длинный хвост — папа с братом научили. Не про скамью подсудимых хоть, и на том спасибо.

Мамины певческие лавры, не давали мне спокойно спать, но со временем пришлось признать правоту поговорки про отдых природы на детях. Крики песней, все-таки, не считались. Какое-то время я не сдавалась и пробовала просто уменьшить громкость в голосе. Получалось жалобно, как на паперти, а слезы вышибать в мои планы не входило. Хотелось отдачи в виде положительных эмоций.

Поэтому их всех видов искусств я чаще выбирала танец — он легче всего мне давался. Плясала я задорно и беспощадно, настойчиво привлекая вежливых родственников к оцениванию в импровизированном жюри. За низкие оценки я могла всерьез оскорбиться, поэтому хвалили все, лишь бы перестала отбивать пятки и нервы соседям снизу.

Тянуло меня преимущественно на фламенко, на худой конец на танго, которое в моем исполнении быстро переходило в лезгинку. Сверкали глаза и колени, а роза с одеколонной бутылки угрожающе тряслась в прическе. Я увешивалась мамиными бусами, рядилась в ее юбки и украшалась макияжем роковой женщины — алые ногти и пудра Рашель во всю меня. Для полноты картины вешала на руку лаковый ридикюль и тренировала огонь и ветер во взгляде.
Родственники хохотали, но я воспринимала смех, как восторг и ничуть не смущалась — подумаешь, каждый выражает эмоции как умеет. Главное, впечатление произвести, а там как дело пойдет.

И вот, с этой дельной мыслью, семилетняя Маня пришла поступать в музыкальную студию при школе. По классу фортепьяно, разумеется. Из подходящих для тренировки инструментов дома имелся только зеленый игрушечный рояль с тугими деревянными клавишами, по которым нужно было лупить сверх мочи. Две имеющиеся у псевдорояля октавы, были избиты крепкими детскими пальцами. Я намереваясь поразить воображение преподавателей творческой экспрессией и мышечной силой.

На уроках пения я хищно косилась на взрослое пианино, которое покорно ждало своей участи. И дождалось. Улучив момент, я пробралась к инструменту и, закатив глаза как Ван Клиберн, ударила по уставшим клавишам. Учительница, не ожидавшая такой прыти от первоклашки, вздрогнула и пролила чай на юбку. Я победно взглянула на нее.

Двадцать минут преподаватели пытались определить у меня наличие слуха, чувства ритма, такта и прочие музыкальные качества. Я боролась за право играть на фортепьяно, как Нельсон Мандела за права угнетенных. Я была готова отстоять каждую клавишу, но борьба желаний и возможностей была неравной. Вынесенный вердикт был суров — слуха нет и не предвидится, хотя девочка очень энергичная. Попробуйте на ударные отдать…

Думаете, меня сломили эти обстоятельства и я отказалась от своей мечты сыграть на пианино? Отнюдь. Спустя много-много лет, когда у забракованной музработниками Мани родилась дочь с абсолютным слухом, а в доме появился хороший инструмент, я все-таки научилась на нем играть. Громко, но узнаваемо.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Войти с помощью: