Расстраиваться я умею. Вот прям, раз, и посреди солнечного дня мне являются грусть и элегия, правда ненадолго. Это у меня от мамы — она тоже умеет подкинуть себе невеселых дровишек. Нет, чтобы от бабули злость и сарказм перенять, так нет же — грустим светло и ненавязчиво. Ну, по-крайней мере, нам так кажется.

Печальное состояние мы способны усугубить рюмкой пятизвездочного и песню неожиданно спеть. Последний раз приступ скорби нас настиг на кладбище, на мемориале, посвященном дедушке с бабушкой. Мама любит там грустить комфортно, с закуской и хорошим коньяком, сидя на гранитных табуретках за милым каменным столиком.

Мужчины наши в основном не пьют, они за рулем, у них печень, работа и принципы, поэтому употребляют в семье женщины. И вот, две грустные дамы, в процессе поминания любимых предков, начали распеваться — сначала негромко, дрожащими от слез голосами, потом все смелее и смелее.

Через минуту маман отрешившись, с чувством выводила колоратурным сопрано песнь о черном вороне, что добычи не дождется, а я эхом поддакивала, что «я не твой». С голосом у меня с детства не задалось, и оттого я могу разве что негромко подавать басы.

Заслышав звуки народного хита, аудитория из редких бродяг застыла в отдалении, а кладбищенские собаки, испуганно метнувшись от греха подальше в кусты сирени, взвыли тонкими голосами. Звучало постмодернистское подобие грузинского хора.

Мужчины томились в ожидании окончания выступления и облокотившись о капот, вполголоса рассуждали, что не дай бог, кто из местных алкашей начнет бисировать — придушат. Но обошлось. С последним «черный ворон, весь я твой», от ближайшей кучи мусора отделилась фигура и с поклоном произнесла «браво». Папа с облегчением вынул деньги.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш адрес email не будет опубликован.