Когда твой папа носит шляпу «на панаму», а прикуривая, щурит глаз, как Дэлон, роняя этим в глубокий обморок случайно подвернувшуюся даму…

Когда становится известно, что он не всякую ночь в воинской части в наряде, а в бильярдной не чужой человек…

Когда вдруг выясняется, что твой любимый дядя на самом деле побывал не на заработках на Крайнем Севере, а в местах не столь отдаленных, как уважаемый человек и в приличном звании…

Когда ты сама в четырнадцать лет, накинув себе на словах пару лет для солидности, и накрасившись поярче для форсу, сбегаешь в кабак, как на фронт, и ценность времени измеряется огнями ночной жизни, то становится понятным и выбор музыки — блатняк. Тот, что у нас еще стыдливо именуют шансон.

Из «тили-тили, трали-вали», я плавно перевалила в «Скрипача Аидыша Моню», грустно вальсируя на папином плече. Трогала меня Монина история и плачущая скрипка, и внутренняя Маня закалялась правильными понятиями, воспитывая в себе суровый вкус.

А посему пришествие «Ласкового мая» я встречала засунув руки в карманы и сплевывая на асфальт, за что была неоднократно порицаема маман — это она еще тогда про сигареты в пенале среди фломастеров была не в курсе.

Эффектно сплевывать я училась до треснувшей губы, потому как, если уж выходить в люди с этим номером, то хоть с мастерски отточенным — внутренний эстет требовал законченности образа.

Конечно, сейчас блатняк слушаем мною в редких случаях — когда запахло весной или она опять пришла, и лучики тепла доверчиво глядят в моё окно. Но ощущение папиного плеча, весёлой взрослой компании, и иллюзии той блатной романтики, которой всерьёз и даром не надо, мне иногда необходимо.

И тогда я вспоминаю про белого лебедя, что качает павшую звезду на пруду в Подмосковье, и делаю звук чуть-чуть громче…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.